В магазине партнера мобильных операторов вы можете купить городской номер спб.

Юлиан Семенов

Семнадцать мгновений весны

Кто есть кто?

Сначала Штирлиц не поверил себе: ему показалось — в саду пел соловей. Воздух был студеным, голубоватым, и хотя тона кругом были весенние, февральские, осторожные, снег еще лежал плотный и без той внутренней, робкой синевы, которая всегда предшествует ночному таянию.
Соловей пел в орешнике, который спускался к реке, возле дубовой рощи. Могучие стволы старых деревьев были черные; пахло в парке свежезамороженной рыбой. Сопутствующего весне сильного запаха прошлогодней березовой и дубовой прели еще не было, а соловей заливался вовсю — щелкал, рассыпался трелью — ломкой и беззащитной в этом черном, тихом парке.
Штирлиц вспомнил деда: старик умел разговаривать с птицами. Он садился под деревом, подманивал синицу и подолгу смотрел на пичугу, и глаза у него делались тоже птичьими — быстрыми, черными бусинками, и птицы совсем не боялись его.
— Пинь-пинь-тарарах! — высвистывал дед.
И синицы отвечали ему — доверительно и весело.
Солнце ушло, и черные стволы деревьев опрокинулись на белый снег фиолетовыми ровными тенями.
«Замерзает, бедный, — подумал Штирлиц и, запахнув шинель, вернулся в дом. — И помочь никак нельзя: только одна птица не верит людям — соловей».
Штирлиц посмотрел на часы.
«Клаус сейчас придет, — подумал Штирлиц. — Он всегда точен. Я сам просил его идти от станции через лес, чтобы ни с кем не встречаться. Ничего. Я подожду. Здесь такая красота…»
Этого агента Штирлиц всегда принимал здесь, в маленьком особнячке на берегу озера — своей самой удобной конспиративной квартире. Он три месяца уговаривал обергруппенфюрера СС Поля выделить ему деньги для приобретения у детей погибших при бомбежке танцоров «Оперы». Детки просили много, и Поль, отвечавший за хозяйственную политику СС и СД, категорически отказывал Штирлицу. «Вы сошли с ума, — говорил он, — снимите что-нибудь поскромнее. Откуда эта тяга к роскоши? Мы не можем швырять деньги направо и налево! Это бесчестно по отношению к нации, несущей бремя войны».
Штирлицу пришлось привезти сюда своего шефа — начальника политической разведки службы безопасности. Тридцатичетырехлетний бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг сразу понял, что лучшего места для бесед с серьезными агентами найти невозможно. Через подставных лиц была произведена купчая, и некий Бользен, главный инженер «химического народного предприятия имени Роберта Лея», получил право пользования виллой. Он же нанял сторожа за высокую плату и хороший паек. Бользеном был штандартенфюрер СС фон Штирлиц.
…Кончив сервировать стол, Штирлиц включил приемник. Лондон передавал веселую музыку. Оркестр американца Глэна Миллера играл композицию из «Серенады Солнечной долины». Этот фильм понравился Гиммлеру, и в Швеции была закуплена одна копия. С тех пор ленту часто смотрели в подвале на Принцальбрехтштрассе, особенно во время ночных бомбежек, когда нельзя было допрашивать арестованных.
Штирлиц позвонил сторожу и, когда тот пришел, сказал:
— Дружище, сегодня можете поехать в город, к детям. Завтра возвращайтесь к шести утра и, если я еще не уеду, заварите мне крепкий кофе, самый крепкий, какой только сможете…

12.2.1945 (18 ЧАСОВ 38 МИНУТ)

« — Как вы думаете, пастор, чего больше в человеке: личности или твари?

— Я думаю, поровну.
— Так не может быть.
— Может быть только так.
— А бог, он что — в каждом человеке?
— Разумеется.
— Где он в фюрере? В Геринге? Где он в Гиммлере?
— Вы задаете трудный вопрос. Мы же говорим с вами о природе человеческой. Я в принципе не верю, что человек, рождающийся на свет, обязательно несет в себе проклятье обезьяньего происхождения.
— Почему «проклятье обезьяньего происхождения»?
— Я говорю на своем языке.
— Вы все время очень нравственно уходите от ответа на вопросы, которые меня мучают. Вы не даете ответа, «да» или «нет», а каждый человек, ищущий веры, любит конкретность, одно «да» и одно «нет». У вас есть «да нет», «нет же», «скорее всего нет»… Это, если хотите, отталкивает не столько от вашего метода, сколько от вашей практики.
— Вы неприязненно относитесь к моей практике. И тем не менее из концлагеря вы прибежали ко мне. Интересно, как это увязать?
— Пастор, мне неловко, может быть, я прикасаюсь к вашей тайне, но фрау Айзенштадт сказала мне… Вы что, были в свое время в гестапо?
— Я был там…
— Понятно. Для вас это болезненный вопрос, и вы предпочитаете обойти его. А не кажется ли вам, пастор, что после войны ваша паства не сможет верить вам?
— Мало ли кто сидел в гестапо.
— А если пастве шепнут, что пастыря провокатором подсаживали в камеры к другим заключенным, которые не вернулись? А вернувшихся-то — единицы из миллионов… Кому вы тогда будете проповедовать свою правду?
— Разумеется, подобными методами можно уничтожить кого угодно.
— И что тогда?
— Тогда? Опровергать это. Опровергать сколько смогу, опровергать до тех пор, пока меня будут слушать. Когда не будут слушать — умереть внутренне.
— Внутренне? Значит, живым, плоским человеком вы останетесь?
— Господь судит. Останусь так останусь.
— Ваша религия против самоубийства?
— Потому-то я и не покончу с собой.
— Что вы будете делать, лишенный возможности проповедовать?
— Буду верить, не проповедуя.
— А почему вы не видите для себя другого выхода — трудиться вместе со всеми?
— Что вы называете «трудиться»?
— Таскать камни для того чтобы строить храмы науки хотя бы.
— Вы считаете, что человек, который обращается к пастве с духовной проповедью, — бездельник и шарлатан? Вы не считаете это работой? Для вас работа — это тасканье камней? Я считаю, что труд духовный — мало сказать равноценен с любым другим, труд духовный — особо важный.
— Я по профессии журналист, я понимаю вас. Но мои корреспонденции подвергались остракизму как со стороны нацистов, так и со стороны ортодоксальной церкви.
— Они подвергались осуждению со стороны ортодоксальной церкви, вероятно, по той элементарной причине, что вы неправильно толковали самого человека.
— Я не толковал человека. Я показывал мир воров и проституток, которые жили в катакомбах Бремена и Гамбурга. Гитлеровское государство называло это гнусной клеветой на высшую расу, а церковь — клеветой на человека.
— Мы не боимся правды жизни.
— Боитесь! Я показывал, как эти люди пытались искать утешения в церкви и как церковь их отталкивала; именно паства отталкивала их, а пастор не мог идти против паствы.
— Разумеется, не мог. Я не могу осудить вас за правду. Я осуждаю вас не за то, что вы показывали правду. Я расхожусь с вами в прогнозах на будущее человека.
— Пастор, а вам не кажется, что в своих ответах вы не пастырь, а политик?
— Мне важна моя правда. Эта правда объемна, целостна. Вы видите во мне политика, потому что вы только политику и видите в людях. Точно так же, как можно увидеть в логарифмической линейке предмет для забивания гвоздей. Логарифмической линейкой можно забить гвоздь, в ней есть протяженность и известная масса. Но это тот самый вариант, при котором видишь десятую, двадцатую функцию предмета.
— Пастор, я ставлю вопрос, а вы, не отвечая, забиваете в меня гвозди. Вы как-то очень ловко превращаете меня из спрашивающего в ответчика, из ищущего в еретика. Почему же вы говорите, что вы над схваткой, когда вы тоже в схватке?
— Это верно: я в схватке, и я действительно в войне, но я воюю с самой войной.
— Вы очень материалистически спорите.
— Я спорю с материалистом.
— Значит, вы можете воевать со мной моим оружием?
— Я вынужден это делать.
— Послушайте… Во имя блага вашей паствы мне нужно, чтобы вы связались с моими друзьями. Адрес я вам дам. Я доверю вам адрес моих товарищей… Пастор, вы не предадите невинных…»
Штирлиц кончил прослушивать эту магнитофонную запись, быстро поднялся и отошел к окну, чтобы не встречаться взглядом с тем, кто вчера просил пастора о помощи, а сейчас ухмылялся, слушая свой голос, пил коньяк и жадно курил.
— С куревом у пастора было плохо? — спросил Штирлиц, не оборачиваясь.
Он стоял у окна — громадного, во всю стену — и смотрел, как вороны дрались на снегу из-за хлеба: здешний сторож получал двойной паек и поэтому любил птиц. Сторож не знал, что Штирлиц из СД, и думал, что коттедж принадлежит либо гомосексуалистам, либо торговым воротилам: сюда ни разу не приезжала ни одна женщина, а когда собирались мужчины, разговоры у них были тихие, еда изысканная и первоклассное питье.
— Да, я там замучился без курева… Старичок говорун, а мне хотелось повеситься без курева…
Агента звали Клаус. Его завербовали два года назад — он сам шел на вербовку: бывший корректор жаждал острых ощущений. Работал он артистично, обезоруживая собеседников искренностью и резкостью суждений.
«А может быть, он болен? — все чаще думал Штирлиц, присматриваясь к Клаусу. — Жажда предательства тоже своеобразная болезнь. Занятно: Клаус полностью бьет Ломброзо, — он страшнее всех преступников, которых я видел, а как благообразен и мил».
Штирлиц вернулся к столику, сел напротив Клауса, улыбнулся ему.
— Ну? — спросил он. — Значит, вы убеждены, что старик наладит вам связь?
— Да, это вопрос решенный. Я больше всего люблю работать с интеллигентами и священниками. Знаете, это поразительно — наблюдать, как человек идет в гибель. Иногда даже хочется сказать: «Стой, дурашка! Куда?»
— Ну, это уж не стоит, — заметил Штирлиц, — это было бы неразумно.
— У вас нет рыбных консервов? Я схожу с ума без рыбы. Фосфор, знаете ли; требуют нервные клетки…
— Каких вы хотите?
— Я люблю в масле…
— Это я понимаю… Какого производства? Нашего или…
— «Или», — засмеялся Клаус. — Пусть это не патриотично, но я люблю и продукты, и питье, сделанные в Америке или во Франции…
— Я приготовлю для вас ящик настоящих французских сардин. Они в оливковом масле, очень пряные. Масса фосфора… Знаете, я вчера посмотрел ваше досье…
— Дорого бы я дал, чтобы заглянуть в него.
— Это не так интересно, как кажется. Когда вы говорите, смеетесь, жалуетесь на боль в печени, — это впечатляет, если учесть, что перед этим вы провели головоломную операцию… А в вашем досье скучно: рапорты, донесения — все смешалось: ваши доносы, доносы нас вас… Занятно другое: я подсчитал, что благодаря вашей инициативе было арестовано девяносто семь человек. Причем все они молчали о вас. Все без исключения. А их в гестапо довольно лихо обрабатывали…
— Зачем вы говорите мне об этом?
— Не знаю. Пытаюсь анализировать, что ли… Вас интересовала их дальнейшая судьба?
— Черт его поймет… Меня интересовала схватка. То, что будет с ними потом, — не знаю… Что будет потом с нами? Со всеми?
— Тоже верно, — согласился Штирлиц.
— И потом… Среди рабов нельзя быть свободным. Это верно, так не лучше ли быть самым свободным среди рабов? Я-то все эти годы пользовался полной духовной свободой…
Штирлиц спросил:
— Слушайте, а кто приходил позавчера вечером к пастору?
— Никто.
— Около девяти.
— Вы ошибаетесь, — ответил Клаус, — во всяком случае, от вас никто не приходил, я был там совсем один.
— Значит, вы убеждены, что старик будет работать на вас?
— Будет. Вообще я чувствую в себе призвание оппозиционера, трибуна вождя. Люди покоряются моему напору, логике мышления…
— Ладно. Только не хвастайтесь сверх меры. Теперь о деле… Несколько дней вы проживете на одной нашей квартире… Потому что после вам предстоит работа, причем не по моей части…
Штирлиц говорил правду: коллеги из гестапо сегодня попросили дать им не недельку Клауса: в Кельне были схвачены два русских радиста. Их взяли за работой, прямо у передатчика. Они молчали, к ним нужно подсадить хорошего человека. Штирлиц обещал дать Клауса.
— Возьмите в серой папке лист бумаги, — сказал Штирлиц, — и пишите следующее: «Штандартенфюрер! Я смертельно устал. Мои силы на исходе. Я честно работал, но больше я не могу. Я хочу отдыха…»
— Зачем это? — спросил Клаус, подписывая письмо.
— Я думаю, вам не помешает съездить на недельку в Инсбрук, — ответил Штирлиц, протягивая ему пачку денег. — Там казино работает и юные лыжницы по-прежнему катаются с гор. Без этого письма я не смогу отбить для вас неделю счастья.
— Спасибо, — сказал Клаус.
— Вспомните еще раз: вас никто не видел у пастора?
— Нечего вспоминать — никто.
— Я имею в виду и наших людей.
— Меня вообще-то могли видеть наши, если они наблюдали за домом этого старика. И то вряд ли. Я не видал никого.
Штирлиц вспомнил, как неделю назад Клаус надевал одежду каторжника перед тем, как устроить спектакль с прогоном заключенных через ту деревню, где жил пастор Шлаг. Он вспомнил лицо Клауса тогда, неделю назад: его глаза лучились добротой и мужеством, — он уже вошел в роль, которую ему предстояло сыграть. Тогда Штирлиц говорил с ним иначе, потому что в машине рядом с ним сидел святой.
— Это письмо мы опустим по пути на вашу новую квартиру, — сказал Штирлиц. — И набросайте еще одно — пастору, чтобы не было подозрений. Я не стану вам мешать, заварю еще кофе.
Когда он вернулся, Клаус держал в руке листок бумаги.
— «Честность подразумевает действие, — посмеиваясь, начал читать он, — вера зиждется на борьбе. Проповедь честности при полном бездействии — предательство, и паствы, и самого себя. Человек может себе простить нечестность, потомство — никогда. Поэтому я не могу простить себе бездействия. Бездействие — это хуже, чем предательство. Я ухожу. Оправдайте себя, бог вам в помощь». Ну как? Ничего?
— Лихо. Скажите, вы никогда не пробовали писать прозу? Или стихи?
— Нет. Если бы я мог писать — разве бы я стал… — Клаус вдруг оборвал себя и украдкой глянул на Штирлица.
— Продолжайте, чудак. Мы же с вами говорим в открытую. Вы хотели сказать — умей вы писать, разве бы вы стали работать на нас?
— Что-то в этом роде.
— Не в этом роде, — поправил его Штирлиц, — а именно это вы хотели сказать. Нет?
— Да.
— Молодец. Мне-то какой вам резон врать? Выпейте виски, и тронем, уже стемнело, скоро, видимо, прилетят.
— Квартира далеко?
— В лесу, километров десять. Там тихо, отоспитесь до завтра…
Уже в машине Штирлиц спросил:
— О бывшем канцлере Брюнинге он молчал?
— Я же говорил вам об этом — сразу замыкался в себе. Я боялся на него жать…
— Правильно делали… И о Швейцарии он тоже молчал?
— Наглухо.
— Ладно. Подберемся с другого краю. Важно, что он согласился помогать коммунисту. Ай да пастор!
Штирлиц убил Клауса выстрелом в висок. Они стояли на берегу озера. Здесь была запретная зона, но пост охраны — это Штирлиц знал точно — находился в двух километрах, уже начался налет, а во время налета пистолетный выстрел не слышен. Он рассчитал, что Клаус упадет с бетонной площадки — раньше отсюда ловили рыбу — прямо в воду.
Клаус упал в воду молча, кулем. Штирлиц бросил в то место, куда он упал, пистолет (версия самоубийства на почве нервного истощения выстроилась точно, письма были отправлены самим Клаусом), снял перчатки и пошел через лес к своей машине. До деревушки, где жил пастор Шлаг, было сорок километров. Штирлиц рассчитал, что он будет у него через час, — он предусмотрел все, даже возможность предъявления алиби по времени…

12.2.1945 (19 ЧАСОВ 56 МИНУТ)

(Из партийной характеристики члена
НСДАП с 1930 года группенфюрера СС
Крюгера: «Истинный ариец, преданный
фюреру. Характер — нордический,
твердый. С друзьями — ровен и
общителен; беспощаден к врагам рейха.
Отличный семьянин; связей, порочивших
его, не имел. В работе зарекомендовал
себя незаменимым мастером своего
дела…»)

…После того, как в январе 1945 года русские ворвались в Краков и город, столь тщательно заминированный, остался целехоньким, начальник имперского управления безопасности Кальтенбруннер приказал доставить к себе шефа восточного управления гестапо Крюгера.

Кальтенбруннер долго молчал, приглядываясь к тяжелому, массивному лицу генерала, а потом очень тихо спросил:
— У вас есть какое-либо оправдание — достаточно объективное, чтобы вам мог поверить фюрер?
Мужиковатый, внешне простодушный Крюгер ждал этого вопроса. Он был готов к ответу. Но он обязан был сыграть целую гамму чувств: за пятнадцать лет пребывания в СС и в партии он научился актерству. Он знал, что сразу отвечать нельзя, как нельзя и полностью оспаривать свою вину. Даже дома он ловил себя на том, что стал совершенно другим человеком. Сначала он еще изредка говорил с женой — да и то шепотом, по ночам, но с развитием специальной техники, а он, как никто другой, знал ее успехи, он перестал вообще говорить вслух то, что временами позволял себе думать. Даже в лесу, гуляя с женой, он молчал или говорил о пустяках, потому что в центре в любой момент могли изобрести аппарат, способный записывать на расстоянии в километр или того больше.
Так, постепенно, прежний Крюгер исчез; вместо него в оболочке знакомого всем и внешне ничуть не изменившегося человека существовал другой, созданный прежним, совершенно не знакомый никому генерал, боявшийся не то что говорить правду, нет, боявшийся разрешать себе думать правду.
— Нет, — сказал Крюгер, нахмурившись, подавляя вздох, очень прочувственно и тяжело, — достаточного оправдания у меня нет… И не может быть. Я — солдат, война есть война, и никаких поблажек себе я не жду.
Он играл точно. Он знал, что чем суровее по отношению к самому себе он будет, тем меньше оружия он оставит в руках Кальтенбруннера.
— Не будьте бабой, — сказал Кальтенбруннер, закуривая, и Крюгер понял, что выбрал абсолютно точную линию поведения. — Надо проанализировать провал, чтобы не повторять его.
Крюгер сказал:
— Обергруппенфюрер, я понимаю, что вина моя безмерна. Но я хотел бы, чтобы вы выслушали штандартенфюрера Штирлица. Он был полностью в курсе нашей операции, и он может подтвердить: все было подготовлено в высшей мере тщательно и добросовестно.
— Какое отношение к операции имел Штирлиц? — пожал плечами Кальтенбруннер. — Он из разведки, он занимался в Кракове иными вопросами.
— Я знаю, что он занимался в Кракове пропавшим ФАУ, но я считал своим долгом посвятить его во все подробности нашей операции, полагая, что, вернувшись, он доложит или рейхсфюреру, или вам о том, как мы организовали дело. Я ждал каких-либо дополнительных указаний от вас, но так ничего и не получил.
Кальтенбруннер вызвал секретаря и попросил его:
— Пожалуйста, узнайте, был ли внесен Штирлиц из шестого управления в список лиц, допущенных к проведению операции «Шварцфайер». Узнайте, был ли на приеме у руководства Штирлиц после возвращения из Кракова, и если был, то у кого. Поинтересуйтесь также, какие вопросы он затрагивал в беседе.
Крюгер понял, что он слишком рано начал подставлять под удар Штирлица.
— Всю вину несу один я, — снова заговорил он, опустив голову, выдавливая из себя глухие, тяжелые слова, — мне будет очень тяжело, если вы накажете Штирлица. Я глубоко уважаю его как преданного борца. Мне нет оправдания, и я смогу искупить свою вину только кровью на поле битвы.
— А кто будет бороться с врагами здесь?! Я?! Один?! Это слишком просто — умереть за родину и фюрера на фронте! И куда сложнее жить здесь, под бомбами, и выжигать каленым железом скверну! Здесь нужна не только храбрость, но и ум! Большой ум, Крюгер!
Крюгер понял: отправки на фронт не будет.
Секретарь, неслышно отворив дверь, положил на стол Кальтенбруннера несколько тонких папок. Кальтенбруннер перелистал папки и ожидающе посмотрел на секретаря.
— Нет, — сказал секретарь, — по приезде Штирлиц сразу же переключился на работу по выявлению стратегического передатчика, работающего на Москву…
Крюгер решил продолжить свою игру, он подумал, что Кальтенбруннер, как все жестокие люди, предельно сентиментален.
— Обергруппенфюрер, тем не менее я прошу вас позволить мне уйти на передовую.
— Сядьте, — сказал Кальтенбруннер, — вы генерал, а не баба. Сегодня можете отдохнуть, а завтра подробно, в деталях, напишите мне все об операции. Там подумаем, куда вас направить на работу… Людей мало, а дел много, Крюгер. Очень много дел.
Когда Крюгер ушел, Кальтенбруннер вызвал секретаря и попросил его:
— Подберите мне все дела Штирлица за последние год-два, но так, чтобы об этом не узнал Шелленберг: Штирлиц ценный работник и смелый человек, не стоит бросать на него тень. Просто-напросто обычная товарищеская взаимная проверка… И заготовьте приказ на Крюгера: мы отправим его заместителем начальника пражского гестапо — там горячее место…

15.2.1945 (20 ЧАСОВ 30 МИНУТ)

(Из партийной характеристики на члена НСДАП с
1930 года Холтоффа, оберштурмбаннфюрера СС (IV
отдел РХСА): «Истинный ариец. Характер,
приближающийся к нордическому, стойкий. С
товарищами по работе поддерживает хорошие
отношения. Имеет отличные показатели в работе.
Спортсмен. Беспощаден к врагам рейха. Связей,
порочащих его, не имел. Отмечен наградами фюрера и
благодарностями рейхсфюрера СС…»)

Штирлиц решил для себя, что сегодня он освободится пораньше и уедет с Принцальбрехтштрассе в Науэн: там, в лесу, на развилке дорог стоял маленький ресторанчик Пауля, и — как год и как пять лет назад — сын Пауля, безногий Курт, каким-то чудом доставал свинину и угощал своих постоянных клиентов настоящим айсбайном с капустой.

Когда не было бомбежек, казалось, что войны вообще нет: так же, как и раньше, играла радиола, и низкий голос Бруно Варнке напевал: «О, как прекрасно было там, на Могельзее…»
Но освободиться пораньше Штирлицу так и не удалось. К нему зашел Холтофф из гестапо и сказал:
— Я совсем запутался. То ли мой арестованный психически неполноценен, то ли его следует передать вам, в разведку, потому что он повторяет то, что говорят по радио эти английские свиньи.
Штирлиц пошел в кабинет Холтоффа и просидел там до девяти часов, слушая истерику астронома, арестованного местным гестапо в Ванзее.
— Неужели у вас нет глаз?! — кричал астроном. — Неужели вы не понимаете, что все кончено?! Мы пропали! Неужели вы не понимаете, что каждая новая жертва сейчас — это вандализм! Вы все время твердили, что живете во имя нации! Так уйдите! Помогите остаткам нации! Вы обрекаете на гибель несчастных детей! Вы фанатики, жадные фанатики, дорвавшиеся до власти! Вы сыты, вы курите сигареты и пьете кофе! Дайте нам жить, как людям! — Астроном вдруг замер, вытер пот с висков и тихо закончил: — Или убейте меня поскорее здесь…
— Погодите, — сказал Штирлиц, — Крик не довод. У вас есть какие-либо конкретные предложения?
— Что? — испуганно спросил астроном.
Спокойный голос Штирлица, его манера неторопливо говорить, чуть при этом улыбаясь, ошеломили астронома, он уже привык в тюрьме к крику и зуботычинам; к ним привыкают быстро, отвыкают — медленно.
— Я спрашиваю: каковы ваши конкретные предложения? Как нам спасти детей, женщин, стариков? Что вы предлагаете для этого сделать? Критиковать и злобствовать всегда легче. Выдвинуть разумную программу действий значительно труднее.
— Я отвергаю астрологию, — ответил астроном, — но я преклоняюсь перед астрономией. Меня лишили кафедры в Бонне…
— Так ты поэтому так злобствуешь, собака?! — закричал Холтофф.
— Подождите, — сказал Штирлиц, досадливо поморщившись, — не надо кричать, право… Продолжайте, пожалуйста…
— Мы живем в году неспокойного солнца. Взрывы протуберанцев, передача огромной дополнительной массы солнечной энергии влияют на светила, на планеты и звезды, влияют на наше маленькое человечество…
— Вы, вероятно, — спросил Штирлиц, — вывели какой-либо гороскоп?
— Гороскоп — это интуитивная, может быть, даже гениальная, недосказанность. Нет, я иду от обычной, отнюдь не гениальной гипотезы, которую я пытался выдвигать: о взаимосвязанности каждого живущего на Земле с небом и солнцем… И эта взаимосвязь помогает мне точнее и трезвее оценивать происходящее на земле моей родины…
— Мне будет интересно поговорить с вами на эту тему подробнее, — сказал Штирлиц. — Вероятно, мой товарищ позволит вам сейчас пойти в камеру и пару дней отдохнуть, а после мы вернемся к этому разговору.
Когда астронома увели, Штирлиц сказал:
— Он в определенной степени невменяем, разве ты не видишь? Все ученые, писатели, артисты по-своему невменяемы. К ним нужен особый подход, потому что они живут своей, придуманной ими жизнью. Отправь этого чудака в нашу больницу на экспертизу. У нас сейчас слишком много серьезной работы, чтобы тратить время на безответственных, хотя, может быть, и талантливых болтунов.
— Но он говорит как настоящий англичанин из лондонского радио… Или как проклятый социал-демократ, снюхавшийся с Москвой.
— Люди изобрели радио для того чтобы слушать. Вот он и наслушался. Нет, это несерьезно. Будет целесообразно встретится с ним через пару дней. Если он серьезный ученый, мы пойдем к Мюллеру или Кальтенбруннеру с просьбой: дать ему хороший паек и эвакуировать в горы, где сейчас цвет нашей науки, — пусть работает, он сразу перестанет болтать, когда будет много хлеба с маслом, удобный домик в горах, в сосновом лесу, и никаких бомбежек… Нет?
Холтофф усмехнулся:
— Тогда бы никто не болтал, если бы у каждого был домик в горах, много масла с хлебом и никаких бомбежек…
Штирлиц внимательно посмотрел на Холтоффа, дождался, пока тот, не выдержав его взгляда, начал суетливо перекладывать бумажки на столе с места на место, и только после этого широко и дружелюбно улыбнулся своему младшему товарищу по работе…
«Стенограмма совещания у фюрера
Присутствовали Кейтель, Йодль, посланник Хавель — от министерства иностранных дел, рейхслейтер Борман, обергруппенфюрер СС Фегеляйн — посланник ставки рейхсфюрера СС, рейхсминистр промышленности Шпеер, а также адмирал Фосс, капитан третьего ранга Людде-Нейрат, адмирал фон Путкамер, адъютанты, стенографистки.
Борман. Кто там все время расхаживает? Это мешает! И потише, пожалуйста, господа военные.
Путкамер. Я попросил полковника фон Белов дать мне справку о положении «Люфтваффе» в Италии.
Борман. Я не о полковнике. Все говорят, и это создает надоедливый, постоянный шум.
Гитлер. Мне это не мешает. Господин генерал, на карту не нанесены изменения на сегодняшний день в Курляндии.
Йодль. Мой фюрер, вы не обратили внимания: вот коррективы сегодняшнего дня.
Гитлер. Очень мелкий шрифт на карте. Спасибо, теперь я увидел.
Кейтель. Генерал Гудериан настаивает на вывозе наших дивизий из Курляндии.
Гитлер. Это неразумный план. сейчас войска генерала Рендулича, оставшиеся в глубоком тылу русских, в четырехстах километрах от Ленинграда, притягивают к себе от сорока до семидесяти русских дивизий. Если мы уведем оттуда наши войска, соотношение сил под Берлином сразу же изменится — и отнюдь не в нашу пользу, как это кажется Гудериану. В случае, если мы уберем войска из Курляндии, тогда на каждую немецкую дивизию под Берлином будет приходиться по крайней мере три русских.
Борман. Надо быть трезвым политиком, господин фельдмаршал…
Кейтель. Я военный, а не политик.
Борман. Это неразделимые понятия в век тотальной войны.
Гитлер. Для того чтобы нам эвакуировать войска, стоящие сейчас в Курляндии, потребуется, учитывая опыт Либавской операции, по крайней мере полгода. Это смехотворно. Нам отпущены часы, именно часы — для того чтобы завоевать победу. Каждый, кто может смотреть, анализировать, делать выводы, обязан ответить себе на один лишь вопрос: возможна ли близкая победа? Причем я не прошу, чтобы ответ был слепым в своей категоричности. Меня не устраивает слепая вера, я ищу веры осмысленной. Никогда еще мир не знал такого парадоксального в своей противоречивости союза, каким является коалиция союзников. В то время, как цели России, Англии и Америки являются диаметрально противоположными, наша цель ясна всем нам. В то время, как они движутся, направляемые разностью своих идеологических устремлений, мы движимы одним устремлением; ему подчинена наша жизнь. В то время, как противоречия между ними растут и будут расти, наше единство теперь, как никогда раньше, обрело ту монолитность, которой я добивался многие годы этой тяжелой и великой кампании. Помогать разрушению коалиции наших врагов дипломатическими или иными путями — утопия. В лучшем случае утопия, если не проявление паники и утрата всяческой перспективы. Лишь нанося им военные удары, демонстрируя несгибаемость нашего духа и неистощимость нашей мощи, мы ускорим конец этой коалиции, которая развалится при грохоте наших победных орудий. Ничто так не действует на западные демократии, как демонстрация силы. Ничто так не отрезвляет Сталина, как растерянность Запада, с одной стороны, и наши удары — с другой. Учтите, Сталину сейчас приходится вести войну не в лесах Брянска и не на полях Украины. Он держит свои войска на территории Польши, Румынии, Венгрии. Русские, войдя в прямое соприкосновение с «не родиной», уже ослаблены и — в определенной мере — деморализованы. Но не на русских и не на американцев я сейчас обращаю максимум внимания. Я обращаю свой взор на немцев! Только наша нация может одержать и обязана одержать победу! В настоящее время вся страна стала военным лагерем. Вся страна — я имею в виду Германию, Австрию, Норвегию, часть Венгрии и Италии, значительную часть Чешского и Богемского протектората, Данию и часть Голландии. Это сердце европейской цивилизации. Это концентрация мощи — материальной и духовной. В наши руки попал материал победы. От нас, от военных, сейчас зависит, в какой мере быстро мы используем этот материал во имя нашей победы. Поверьте мне: после первых же сокрушительных ударов наших армий коалиция союзников рассыплется. Эгоистические интересы каждого из них возобладают над стратегическим видением проблемы. Я предлагаю во имя приближения часа нашей победы следующее: шестая танковая армия СС начинает контрнаступление под Будапештом, обеспечивая таким образом надежность южного бастиона национал-социализма в Австрии и Венгрии, и подготавливая выход во фланг русским — с другой. Учтите, что именно там, на юге, в Надьканиже, мы имеем сейчас семьдесят тысяч тонн нефти. Нефть — это кровь, пульсирующая в артериях войны. Я скорее пойду на сдачу Берлина, чем на потерю этой нефти, которая гарантирует мне неприступность Австрии, ее общность с итальянской миллионной группировкой Кессельринга. Далее: группа армий «Висла», собрав резервы, проведет решительное контрнаступление во фланги русских, использовав для этого Померанский плацдарм. Войска рейхсфюрера СС, прорвав оборону русских, выходят к ним в тыл и овладевают инициативой: поддерживаемые Штеттинской группировкой, они разрезают фронт русских. Вопрос подвоза резервов для Сталина — это вопрос вопросов. Расстояния, наоборот, за нас. Семь оборонительных линий, укрывающих Берлин и делающих его практически неприступным, позволят нам нарушить каноны военного искусства и перебросить на запад значительную группу войск с юга и с севера. У нас будет время: Сталину потребуется два-три месяца для перегруппировки резервов, нам же для переброски армий — пять дней; расстояния Германии позволяют сделать это, бросив вызов традициям стратегии.
Йодль. Желательно было бы все же увязать этот вопрос с традициями стратегии…
Гитлер. Речь идет не о деталях, а о целом. В конце концов, частности могут быть всегда решены в штабах группами узких специалистов. Военные имеют более четырех миллионов людей, организованных в мощный кулак сопротивления. Задача состоит в том, чтобы организовать этот мощный кулак сопротивления в сокрушающий удар победы. Мы сейчас стоим на границах августа 1938 года. Мы слиты воедино. Мы, нация немцев. Наша военная промышленность вырабатывает вооружения в четыре раза больше, чем в 1939 году. Наша армия в два раза больше, чем в том году. Наша ненависть страшна, а воля к победе неизмерима. Так я спрашиваю вас — неужели мы не выиграем мир путем войны? Неужели военный успех не родит политический?
Кейтель. Как сказал рейхслейтер Борман, военный сейчас одновременно и политик.
Борман. Вы не согласны?
Кейтель. Я согласен.
Гитлер. Я прошу к завтрашнему дню подготовить мне конкретные предложения, господин фельдмаршал.
Кейтель. Да, мой фюрер. Мы подготовим общую наметку, и, если вы одобрите ее, мы начнем отработку всех деталей.»
Когда совещание кончилось и все приглашенные разошлись, Борман вызвал двух стенографистов.
— Пожалуйста, срочно расшифруйте то, что я вам сейчас продиктую, и разошлите от имени ставки всем высшим офицерам вермахта…
«В своей исторической речи 15 февраля в ставке наш фюрер, осветив положение на фронтах, в частности, сказал: «Никогда еще мир не знал такого парадоксального в своей противоречивости союза, каким является коалиция союзников.» Далее… »

«КЕМ ОНИ МЕНЯ ТАМ СЧИТАЮТ?» (ЗАДАНИЕ)

(Из партийной характеристики на члена НСДАП с
1933 года фон Штирлица, штандартенфюрера СС (VI
отдел РХСА): «Истинный ариец. Характер
нордический, выдержанный. С товарищами по работе
поддерживает хорошие отношения. Безукоризненно
выполняет служебный долг. Беспощаден к врагам
рейха. Отличный спортсмен: чемпион Берлина по
теннису. Холост; в связях, порочащих его, заметен
не был. Отмечен наградами фюрера и благодарностями
рейхсфюрера СС…»)

Штирлиц приехал к себе, когда только-только начинало темнеть. Он любил февраль: снега почти не было, по утрам высокие верхушки сосен освещались солнцем и казалось, что уже лето и можно уехать на Могельзее и там ловить рыбу или спать в шезлонге.

Здесь, в маленьком своем коттедже в Бабельсберге, совсем неподалеку от Потсдама, он теперь жил один: его экономка неделю назад уехала в Тюрингию к племяннице — сдали нервы от бесконечных налётов.
Теперь у него убирала молоденькая дочка хозяина кабачка «К охотнику».
«Наверное, саксонка, — думал Штирлиц, наблюдая за тем, как девушка управлялась с большим пылесосом в гостиной, — черненькая, а глаза голубые. Правда, акцент у нее берлинский, но все равно она, наверное, из Саксонии».
— Который час? — спросил Штирлиц.
— Около семи…
Штирлиц усмехнулся: «Счастливая девочка… Она может себе позволить это «около семи». Самые счастливые люди на земле те, кто может вольно обращаться со временем, ничуть не опасаясь за последствия… Но говорит она на берлинском, это точно. Даже с примесью мекленбургского диалекта…»
Услышав шум подъезжающего автомобиля, он крикнул:
— Девочка, посмотри, кого там принесло?
Девушка, заглянув к нему в маленький кабинет, где он сидел в кресле возле камина, сказала:
— К вам господин из полиции.
Штирлиц поднялся, потянулся с хрустом и пошел в прихожую. Там стоял унтершарфюрер СС с большой корзинкой в руке.
— Господин штандартенфюрер, ваш шофер заболел, я привез паек вместо него…
— Спасибо, — ответил Штирлиц, — положите в холодильник. Девочка вам поможет.
Он не вышел проводить унтершарфюрера, когда тот уходил из дома. Он открыл глаза, только когда в кабинет неслышно вошла девушка и, остановившись у двери, тихо сказала:
— Если герр Штирлиц захочет, я могу остаться и на ночь.
«Девочка впервые увидала столько продуктов, — понял он, — бедная девочка».
Он открыл глаза, снова потянулся и ответил:
— Девочка… половину колбасы и сыр можешь взять себе без этого…
— Что вы, герр Штирлиц, — ответила она, — я не из-за продуктов…
— Ты влюблена в меня, да? Ты от меня без ума? Тебе снятся мои седины, нет?
— Седые мужчины мне нравятся больше всего на свете.
— Ладно, девочка, к сединам мы еще вернемся. После твоего замужества… Как тебя зовут?
— Мари… Я ж говорила… Мари.
— Да, да, прости меня, Мари. Возьми колбасу и не кокетничай. Сколько тебе лет?
— Девятнадцать.
— О, совсем уже взрослая девушка. Ты давно из Саксонии?
— Давно. С тех пор, как сюда переехали мои родители.
— Ну иди, Мари, иди отдыхать. А то я боюсь, не начали бы они бомбить, тебе будет страшно идти, когда бомбят.
Когда девушка ушла, Штирлиц закрыл окна тяжелыми светомаскировочными шторами и включил настольную лампу. Нагнулся к камину и только тут заметил, что поленца сложены именно так, как он любил: ровным колодцем, и даже береста лежала на голубом грубом блюдце.
«Я ей об этом говорил. Или нет… Сказал. Мимоходом… Девочка умеет запоминать, — думал он, зажигая бересту, — мы все думаем о молодых, как старые учителя, и со стороны это, верно, выглядит очень смешно. А я уже привык думать о себе как о старике: сорок семь лет…»
Штирлиц дождался, пока разгорелся огонь в камине, подошел к приемнику и включил его. Он услышал Москву: передавали старинные романсы. Штирлиц вспомнил, как однажды Геринг сказал своим штабистам: «Это непатриотично — слушать вражеское радио, но временами меня так и подмывает послушать, какую ахинею они о нас несут». Сигналы о том, что Геринг слушает вражеское радио, поступали и от его прислуги, и от шофера. Если «наци N 2» таким образом пытается выстроить свое алиби, это свидетельствует о его трусости и полнейшей неуверенности в завтрашнем дне. Наоборот, думал Штирлиц, ему не стоило бы скрывать того, что он слушает вражеское радио. Стоило бы просто комментировать передачи, грубо их вышучивать. Это наверняка подействовало бы на Гиммлера, не отличавшегося особым изыском в мышлении.
Романс окончился тихим фортепианным проигрышем. Далекий голос московского диктора, видимо, немца, начал передавать частоты, на которых следовало слушать передачи по пятницам и средам. Штирлиц записывал цифры: это было донесение, предназначенное для него, он ждал уже шесть дней. Он записывал цифры в стройную колонку: цифр было много, и, видимо, опасаясь, что он не успеет все записать, диктор прочитал их во второй раз.
А потом снова зазвучали прекрасные русские романсы.
Штирлиц достал из книжного шкафа томик Монтеня, перевел цифры в слова и соотнес эти слова с кодом, скрытым среди мудрых истин великого и спокойного французского мыслителя.
«Кем они считают меня? — подумал он. — Гением или всемогущим? Это же немыслимо…»
Думать так у Штирлица были основания, потому что задание, переданное ему через Московское радио, гласило:
«А_л_е_к_с_-_Ю_с_т_а_с_у.
По нашим сведениям, в Швеции и Швейцарии появлялись высшие офицеры службы безопасности СД и СС, которые искали выход на резидентуру союзников. В частности, в Берне люди СД пытались установить контакт с работниками Аллена Даллеса. Вам необходимо выяснить, являются ли эти попытки контактов: 1) дезинформацией, 2) личной инициативой высших офицеров СД, 3) выполнением задания центра.
В случае, если сотрудники СД и СС выполняют задание Берлина, необходимо выяснить, кто послал их с этим заданием. Конкретно: кто из высших руководителей рейха ищет контактов с Западом.
А_л_е_к_с».
Алексом был руководитель советской разведки, а Юстасом — он, штандартенфюрер Штирлиц, известный в Москве как полковник Максим Максимович Исаев только трем высшим руководителям…
…За шесть дней перед тем, как эта телеграмма попала в руки Юстаса, Сталин, ознакомившись с последними донесениями советской секретной службы за кордоном, вызвал на «Ближнюю дачу» начальника разведки и сказал ему:
— Только подготовишки от политики могут считать Германию окончательно обессиленной, а потому не опасной… Германия — это сжатая до предела пружина, которую должно и можно сломить, прилагая равно мощные усилия с обеих сторон. В противном случае, если давление с одной стороны превратится в подпирание, пружина может, распрямившись, ударить в противоположном направлении. И это будет сильный удар, во-первых, потому, что фанатизм гитлеровцев по-прежнему силен, а во-вторых, потому, что военный потенциал Германии отнюдь не до конца истощен. Поэтому всякие попытки соглашения фашистов с антисоветчиками Запада должны рассматриваться нами как реальная возможность. Естественно, — продолжал Сталин, — вы должны отдать себе отчет в том, что главными фигурами в этих переговорах будут скорее всего ближайшие соратники Гитлера, имеющие авторитет и среди партийного аппарата, и среди народа. Они, его ближайшие соратники, должны стать объектом вашего пристального наблюдения. Бесспорно, ближайшие соратники тирана, который на грани падения, будут предавать его, чтобы спасти себе жизнь. Это аксиома в любой политической игре. Если вы проморгаете эти возможные процессы — пеняйте на себя. ЧК беспощадна, — неторопливо закурив, добавил Сталин, — не только к врагам, но и к тем, кто дает врагам шанс на победу, вольно или невольно…
Где-то далеко завыли сирены воздушной тревоги, и сразу же залаяли зенитки. Электростанция выключила свет, и Штирлиц долго сидел возле камина.
«Если закрыть вытяжку, — лениво подумал он, — через три часа я усну. Так сказать, почил в бозе… Мы так чуть не угорели с бабушкой на Якиманке, когда она прежде времени закрыла печку, а в ней еще были такие же дрова — черно-красные, с такими же голубыми огоньками. А дым, которым мы отравились, был бесцветным. И совсем без запаха… По-моему…»
Дождавшись, пока головешки сделались совсем черными и уже не было змеистых голубых огоньков, Штирлиц закрыл вытяжку и зажег большую свечу.
Где-то рядом рвануло подряд два больших взрыва.
«Фугаски, — определил он. — Большие фугаски. Бомбят ребята славно. Просто великолепно бомбит. Обидно, конечно, если пристукнут в последние дни. Наши и следов не найдут. Вообще-то противно погибнуть безвестно. Сашенька, — вдруг увидел он лицо жены, — Сашенька маленькая и Сашенька большой… Теперь подыхать совсем не с руки. Теперь надо во что бы то ни стало выкарабкаться. Одному жить легче, потому что не так страшно погибать. А повидав сына — погибать страшно».
Он вспомнил свою случайную встречу с сыном в Кракове, поздней ночью. Он вспомнил, как сын приходил к нему в гостиницу и как они шептались, включив радио, и как мучительно ему было уезжать от сына, который волею судьбы избрал его путь. Штирлиц знал, что он сейчас в Праге, что он должен спасти этот город от взрыва так же, как они с майором Вихрем спасли Краков.

Назад | Первая страница | Предыдущий раздел | Начало | Следующий раздел | Последняя страница | Вперёд
Статьи | Знакомства | Языки | Штирлиц | Радио | Почта | Поиск | Программы | Windows | Одесса | О себе | Ссылки | Контакт
 © Игорь Калинин  2000-2006 Обращений к данной странице www.igorkalinin.com/stirlitz/17/index.ru.html